Саратовское дело

Саратовское дело — судебный процесс по обвинению евреев Саратовской губернии в ритуальном убийстве двух школьников в декабре 1852 и январе 1853.


Ход событий и местное следствие[ | ]

3 (15) декабря 1852 года в Саратове 10-летний Феофан Шерстобитов, уйдя утром в школу, не вернулся более домой, a 26 января (7 февраля1853 года исчез 11-летний Михаил Маслов.

Сверстник последнего Канин рассказал, что, когда он играл со своим товарищем, к ним подошёл какой-то незнакомец и предложил им пойти к Волге таскать аспидные доски, обещая за это заплатить; Маслов пошёл, и Канин больше его не видел. Розыски, предпринятые полицией для выяснения обоих происшествий, ни к чему не привели. Лишь 4 марта было найдено на Волге тело Маслова; медицинским осмотром было установлено, что мальчику были нанесены раны и что его подвергли обрезанию. Врач, производивший вскрытие, определил, что смерть последовала от удара тупым орудием по голове – настолько сильного, что теменная и височная кости дали трещину от одного уха до другого. После этого удара, но еще до наступления смерти, шею мальчика давили кушаком. Обрезание, соответствующее иудейскому обряду, и вырезание кожи на плече учинены при жизни, но незадолго до смерти. Синие пятна на руках и ногах – или от тугих перевязок, или от того, что мальчика очень крепко держали руками – тоже незадолго до смерти.

Труп Шерстобитова успел сгнить настолько, что исследовать повреждения на его теле уже не представилось возможным – однако следы произведенного над ним обрезания, соответствующего иудейскому обряду – были установлены вполне определенно. На виске обнаружено большое красно-багровое пятно, а значительный кровоподтек, ему соответствовавший, свидетельствовал о прижизненном его происхождении и о том, что сильный удар, нанесенный по виску, если не повлек смерти ребенка, то, во всяком случае, ошеломил и лишил сознания.

Если, однако, результаты судебно-медицинского осмотра и вскрытия Шерстобитова страдали поневоле пробелами, то следственный материал обогатился двумя чрезвычайно важными находками, оказавшимися около трупа – это были: солдатская фуражка, однако, без номера, и солдатские же подтяжки, сцепленные петля в петлю, служившие, по-видимому, для переноса на них трупа, хотя не исключена возможность, что Шерстобитов был этими подтяжками задушен так, как Маслов, тоже получивший сильный удар по голове, был удавлен кушаком. Возможно, конечно, в виде предложения, и то и другое, то есть, что подтяжки были и орудием удушения и орудием последующего переноса трупа.

Далее, установлено еще одно, весьма характерное обстоятельство. Ногти на руках и ногах Шерстобитова были обрезаны «вплоть до мякоти», – из дела видно, что эта же особенность была замечена на трупе четырехлетнего мальчика Федора Емельянова, вскрытие которого в свое время (знаменитое Велижское дело 1823 г.), дало полную картину ритуального убийства.

Ввиду того, что имело место обрезание согласно еврейским обычаям, все евреи, проживавшие в Саратове, как частные лица, так и военнослужащие, предстали перед Каниным, который и указал на рядового Шлиффермана как на человека, увлекшего за собою Маслова, и так как Шлифферман был единственный, кто производил y здешних евреев обрезание, то его арестовали.

Вмешательство центральных властей[ | ]

О саратовском происшествии стало тотчас известно в Петербурге. Здесь в правящих сферах было ещё живо воспоминание ο Велижском деле, и хотя все евреи, привлечённые по этому делу, и были оправданы, всё же это не поколебало уверенности императора Николая I, что среди евреев могут существовать изуверы или раскольники, которые, по его словам, христианскую кровь считают нужной для своих обрядов, — «сие тем более возможным казаться может, что к несчастию и среди нас, христиан, существуют иногда такие секты, которые не менее ужасны и непонятны; н. п. сожигальщики и самоубийцы, которых неслыханный пример был уже при мне, в Саратовской губернии».

Эта резолюция побудила министерство внутренних дел заняться вопросом ο ритуальных процессах. Когда же до Петербурга дошла весть о саратовском деле, расследование его было поручено чиновнику министерства внутренних дел Дурново, который и направил своё внимание на евреев; полицейским учреждениям губернии было предписано учредить за всеми находящимися в уездах и городах евреями с их семействами и даже за выкрестами особый надзор. Одновременно начались обыски y евреев.

Молва ο «ритуальном» преступлении евреев широко распространилась, и вскоре выступил ряд свидетелей «источения крови» y детей. Рядовой Богданов, сданный в рекруты за бродяжество, аттестованный начальством как пьяница и вор, заявил, находясь в пьяном виде, что он хочет «открыть жидовское дело». По его словам, В середине декабря 1852 г. ночью Юрлов уговорил его, Богданова, уйти с караула на квартиру Янкеля Юшкевичера, расположенную, как уже было сказано, на одном дворе с «Петербургскою» гостиницей. У Юшкевичера Богданов застал солдат-евреев Фогельфельда, Берлинского, Зайдмана и двух незнакомых ему жидов, не из Саратова: один был в халате и высокой, грузинской шапке, другой – в чапане. Богданова, по обыкновению, стали поить водкой, после чего повели в подвал, находившийся в гостинице. Там, на полу, он увидел мальчика, которого сейчас же положили на скамейку. Мальчик вертелся и мычал. Янкель сел на него верхом, вынул инструмент из какого-то красного футляра и совершил обрезание, но при этом нечаянно порезал себе палец на левой руке – из пальца пошла кровь. Мальчика, после обрезания, повернули и, сделав раны на спине или на шее, дали крови стекать в медный таз. Затем кто-то нанес мальчику сильный удар в висок, и тот перестал шевелиться. С полной точностью и отчетливостью Богданов всего происшедшего вспомнить не может, потому что находился тогда под влиянием сильного испуга и выпитой водки. Он даже хотел убежать, но Юрлов принудил его остаться, после чего жиды стали настаивать чтобы он вынес труп мальчика из подвала и выбросил куда-нибудь подальше. Богданов, в испуге, отказался, но, под влиянием просьб и угроз, обещал это сделать через несколько дней. Тогда его снова начали напаивать водкой. Спустя некоторое время Богданов, опять отлучась из караула самовольно, пришел к Янкелю и с Юрловым, Берлинским и Зайдманом спустился в подвал. Там связали труп мальчика подтяжками, сложили в сани и повезли на Волгу. У берега Богданов взвалил мертвое тело себе на спину и стал спускаться, но было круто, и он сорвался со своей ношей вниз. Помочь ему подоспел Юрлов. Вдвоем они стали искать проруби, но не нашли, а потому переправились по льду на остров и спрятали труп в кустарник, где Богданов второпях потерял фуражку. Тогда Берлинский дал ему свою, так как живя на вольной квартире, мог незаметно вернуться и без форменной фуражки – в шапке. За свое участие в вывозе трупа он, Богданов, получил от Янкеля плату. Описывая убийство первого мальчика, свезенного на Волгу, Шерстобитова, Богданов между прочим указал, что Янкель Юшкевичер, совершая обрезание вертевшейся под ним жертвы, порезал себе палец левой руки. Следователь Дурново произвел немедленно судебно-медицинское освидетельствование Юшкевичера и, действительно, на безымянном пальце левой руки свидетельствуемого был обнаружен рубец, по поводу которого Юшкевичер объяснил, что порезался щучьим зубом. Однако врач-эксперт удостоверил, что тогда края рубца были бы иные, менее гладкие, здесь же ровность краев указывает, что рана причинена не зубом, а более острым орудием. На это Янкель Юшкевичер дополнительно объяснил, что он заметил порез, когда чистил рыбу накануне еврейской пасхи (т. е. по справке – 10 апреля 1853 г.) но, может быть, таковой причинен и не зубом, а ножом. Однако, врач удостоверил, что и это объяснение невероятно, ибо белизна рубца указывает, что рана причинена не раньше, как месяца за четыре до освидетельствования, происходившего 13 мая 1853 года.

Но кроме этой субъективной стороны, все же несколько шаткой, есть еще и объективная, уже совершенно незыблемая. Если рассказ преступника, сознающегося и в то же время оговаривающего других, охватывает целый ряд взаимно связанных, переплетенных событий, фактов и при проверке такого рассказа следствием начинает подтверждаться один факт за другим – оговор вырастает в грозную улику, хотя он и сделан человеком, не заслуживающим никакого доверия. Придумать, измыслить длинный, подробный рассказ так, чтобы он совпал с обстоятельствами большого, сложного дела, тщательно исследуемого – совершенно невозможно. Совпасть может только правда.

Большое значение было придано показанию отставного губернского секретаря Крюгера. Бывший секретарь находился в любовной связи с некоею Олимпиадою Белошапченковой, проживавшей в том же дому, где жил Эздра Зайдман – один из солдат-евреев, принимавших, согласно показанию Богданова, участие в убийстве мальчиков. С Зайдманом Белошапченкова имела постоянные денежные дела: перезакладывала ему то, что принимала в заклад сама. Под влиянием Зайдмана Крюгер стал все более и более сближаться с евреями, и на вопросы своих знакомых, не обратился ли он уже в иудейство, отвечал: «да, я иудей», сознаваясь также, что получает от евреев по 25 рублей в месяц. Впрочем, по поводу двух последних обстоятельств, удостоверенных свидетелями, сам Крюгер заявил на следствии, что 25 рублей от евреев не получал и свидетелям этого не говорил, а называл ли себя иудеем – не помнит. Далее, он объяснил следователю, что хотел жениться на Белошапченковой, но препятствием к этому служил бывший при ней малолетний сын. Тогда Белошапченкова сказала, что Зайдман предлагал ее сына взять к себе и от далеко от Саратова, а за это даже дал деньги «в задаток» – сто или полтораста рублей. Крюгер вступил по сему поводу в разговор с Зайдманом, который пояснил, что намерен сына Белошапченковой сделать иудеем. Разговор у них перешел на то, можно ли во всяком возрасте перенести обрезание, и Зайдман стал приглашать Крюгера посмотреть на этот обряд и вообще побывать у них в моленной. Крюгер согласился, был в моленной и, после службы, когда большинство уже разошлось, остался поговорить с Янкелем Юшкевичером о догматах иудейской веры, причем Юшкевичер утверждал, что для умилостивления Бога необходимо приносить даже кровавые жертвы. Через некоторое время, когда Крюгер еще ближе сошелся с евреями, ему в половине февраля 1853 года Белошапченкова передала от имени Зайдмана записку от Шлифермана, писанную по-еврейски, где просили «придти в моленную с приглашенным». Крюгер отправился, нашел двери запертыми, произнес по-еврейски условленную фразу, заблаговременно сообщенную ему Зайдманом. Его впустили. В моленной было пять человек: Юшкевичер, Зайдман, Шлиферман, Фогельфельд и сторож Берман, – тот самый, о котором говорилось в начале изложения по поводу показания мальчика Канина и желтого дубленого тулупа, одетого на «сманивателе». Жиды толпились посередине моленной, вокруг скамейки, перед которой стоял мальчик лет одиннадцати. Юшкевичер читал молитвы, после которых мальчика положили на скамейку и Шлиферман совершил над ним обрезание особенным ножом дугообразной формы – на конце он несколько толще. Когда мальчик пробовал кричать, державшие за руки жиды зажимали ему рот. После обрезания Шлиферман уже другим ножом сделал мальчику надрез на плече и дал крови стечь в сосуд, но несколько капель, вероятно, но неосторожности, попали на пол и образовали пятно. Затем мальчика, который держался на ногах и даже мог ходить, перевязали и отвели в сторожку, под присмотром Бермана. Был разговор, что оттуда его отправят на квартиру Юшкевичера. Из сопоставления с последующими событиями для Крюгера ясно, что мальчик этот был Маслов.

В районе Саратова возник ряд дел «о похищениях мальчиков». Возникло «дело по обвинению некоторых евреев, проживающих в Тамбовской губернии, в Лядинском винокуренном заводе князя Гагарина, в посылке в город Саратов за кровью и в получении оной». Главная роль в этом деле выпала на долю некоей Слюняевой, чьи показания подтверждали причастность Юшкевичера, Зайдмана, Шлифермана и Фогельфельда не только к убийству Шерстобитова и Маслова, но и связь с тамбовскими евреями Кониковым и Рогалиным, но за отсутствие прямых доказательств последних к ответственности привлечь не смогли.

Рассмотрение в Сенате и Государственном совете[ | ]

При учреждении судебной комиссии было предусмотрено, что дело перейдет в дальнейшем на рассмотрение Сената, a затем — Государственного совета. Действительно, дело поступило в 1-е отделение 6-го департамента Сената (в Москве), и в июне 1858 г. состоялся приговор, в силу которого все евреи-подсудимые освобождались от наказания; один лишь Юшкевичер был оставлен в сильнейшем подозрении; Богданов же подлежал ссылке в каторгу, Крюгер — сдаче в солдаты и проч. Проект сенатского определения был представлен на предварительное рассмотрение министров: юстиции, внутренних дел и военного. Министр юстиции, известный судебный деятель Дмитрий Замятнин, высказался за безусловное оправдание евреев по недоказанности преступления, но военный министр нашёл, что вина евреев доказана и что им должно быть положено наказание. Дело перешло в общее собрание московских департаментов Сената, где голоса разделились.

Тогда дело было внесено в Государственный совет. Рассмотрев следственное производство, соединённые департаменты гражданских и духовных дел и законов прежде всего поставили вопрос ο том, «может ли иметь влияние на разрешение, собственно, сего дела существование или несуществование y евреев так называемого догмата крови?» «Вопрос об употреблении евреями христианской крови, — гласила резолюция Государственного совета, — для религиозных целей или для излечения болезней занимает несколько столетий богословов и других учёных; но при всем множестве сочинений, появлявшихся и до сих пор продолжающих появляться, частью в доказательство, частью в опровержение существования означенного догмата, вопрос ο том все ещё остаётся неразрешимым, почему он и не может быть принимаем в соображение при постановлении судебного решения. Устраняя от себя вследствие того все суждения как ο сокровенных догматах еврейской веры или тайных сект её, так и ο влиянии, какое подобные догматы могли иметь на подлежащее обсуждению Государственного совета дело, и обращаясь единственно к обстоятельствам этого дела, соединённые департаменты, не колеблясь, признают, что существование самого преступления здесь вполне и несомненно доказано».

Замятнин всячески доказывал несостоятельность обвинения, но безрезультатно в связи с убедительными доводами и фактами, представленными обвинением. В результате Юшкевичер, Юрлов и Шлифферман были осуждены и сосланы в каторжные работы на рудниках, первые два на двадцать лет каждый, а Юрлов на 18 лет[1]; что касается Богданова, Крюгера и ещё одного христианина, виновного в сокрытии преступления, то «во внимание к чистосердечному сознанию, через что обнаружены главные преступники» Государств. совет возбудил ходатайство ο смягчении их участи — Богданова сдать в арестантские роты на два года, a Крюгера отослать на жительство в одну из отдалённых губерний. На мемории Государственного совета (от 30 мая 1860 г.) император Александр II написал против заключения 22 членов «и Я».

Следует помнить, что в то время, в дореформенном процессе, приговоры постановлялись на основании так называемых «формальных доказательств», которые требовали «прямых» улик: собственного сознания, поличного, показаний свидетелей-очевидцев преступления (свидетелей, а не сообвиняемых). Если такие «формальные» и «прямые» доказательства отсутствовали, то постановление обвинительного приговора чрезвычайно затруднялось, ибо одного внутреннего убеждения в виновности (теперешний суд присяжных) было мало – надлежало подкрепить его рядом формальных доводов. Одновременно в законе указывался и весьма благовидный выход – «оставление в подозрении». Таким образом, недостатки дореформенного процесса – которые несомненны и на которые так любят указывать – были в данном случае к выгоде осужденных иудеев, а не ко вреду, ибо, при отсутствии их сознания, поличного и свидетелей-очевидцев преступления, для Юшкевичера, Шлифермана и Юрлова не была потеряна возможность по формальным, казуистическим основаниям избежать обвинительного приговора и «остаться в подозрении», несмотря на неотразимые косвенные улики и на полное внутреннее убеждение судей.


Примечания[ | ]

  1. "Умученные от жидов" : Сарат. дело : По актам подлин. пр-ва / Чл. Гос. думы Г. Г. Замысловский. - Харьков : тип. "Мирн. труд", 1911. - 48 с.

Литература[ | ]

  • Саратовское дело // Еврейская энциклопедия Брокгауза и Ефрона. — СПб., 1908—1913.
  • Ср.: П. Левинсон, «Памяти старого суда», «Журнал гражд. и уголовн. права», 1880, кн. 2, 3, 4; его же, «Еще ο саратовском деле», «Восход», 1881 г., кн. 4; Справка к докладу по еврейскому вопросу (составлена канцелярией Совета объединённых дворянских обществ), ч. V, стр. 208— 243; Алексеев, «Употребляют ли евреи христианскую кровь?» Новгород, 1886; М. Львович, «Ритуальные убийства», СПб., 1911; его же, «Последняя позиция (сарат. ритуальное дело в освещении члена Госуд. Думы Г. 3амысловского)», 1912; «Роковая ошибка недавнего прошлого», «Восход», 1889, №№ 15 и 16; Ю. Гессен, «Кровавый навет в России», Москва, 1912; Д. Хвольсон, «О некоторых средневековых обвинениях против евреев», СПб., 1880 (предисловие); Рукописные материалы.